Автобиографический монолог 1983

Когда художнику предоставляется возможность сказать несколько слов о своем творчестве, он всегда бывает застигнут врасплох. О чем говорить? Перечислять названия работ или рассказывать забавные случаи о том, как возник тот или иной замысел? Но название произведения – это всего лишь условное обозначение, своеобразный шифр, к которому прибегает художник. Да и сами произведения – это тоже своеобразное обозначение некоего целого, составляющего внутренний мир художника.

С другой стороны, каждый художник, как бы мал или велик он ни был, всегда есть нечто большее, чем простая сумма его работ. Он – личность. Даже когда он создает портрет определенной модели, мы всегда неосознанно называем прежде всего имя художника и уже затем – имя модели.

Внутренний мир художника – вот то главное, что интересует нас в произведениях искусства. Но, к сожалению, оно не поддается описанию словами, да и вообще с трудом определяется самим художником. Лишь потом, задним числом, начинаешь догадываться о том, какое значение лично для тебя имеет та или другая уже сделанная тобою вещь.

Мне кажется, что первая работа, которая имела определяющее значение для меня, была композиция “Дом”, где я случайно преступил основную догму школьных заветов, утверждающую, что искусство есть счастливая, удачная копия действительности. Скопировать дом было невозможно, и пришлось заняться игрой в пластические символы, войти в удивительный мир пространственных и смысловых условностей. Неожиданно для себя я осознал, что язык, на котором разговаривает произведение скульптуры со зрителем, есть язык символов. Теперь уже, помимо анатомии, я стал пристально изучать обыкновенные предметы и увидел, что каждый из них обладает особой метафоричностью, имеет свой художественный образ.

Передо мной распахнулся широкий мир совсем иных изобразительных возможностей, и как каждое новое открытие, оно было ярко, прекрасно и казалось единственной правдой.

Программной работой, сделанной в новом ключе, стала небольшая мемориальная скульптура “Памяти А.К.Чекалова”, где я вторгся в святая святых – внутрь самой фигуры и сложил ее из неодушевленных предметов: колонны, вазы, оконного проема, занавесок, цветов. Затем появились другие работы, и меня особенно поражало многообразие звучания одного и того же предмета. Образ цветущего дерева, птицы или неодушевленной вещи оказывался неисчерпаемым не только в своих оттенках, но и в выражении подчас диаметральнопротивоположного смысла, и я радовался волнующей свободе своего выбора.

Однако то, что нам кажется свободой, часто несет в себе и ограничение. На самом деле мы и наше творчество – лишь клавиши какого-то огромного величественного инструмента, на котором “играет” сама природа. Я заметил, что чем дальше двигался к разнообразию, ради которого и стал сам на этот путь, тем однообразней становились мои работы. С замиранием сердца я видел, что одни и те же каннелированные столбы, трепещущие складки, цветущие деревья и пространственные коробки, вступая в различные комбинации между собой, оказываются достаточными для выражения всей гаммы доступных мне чувств. Это мучительно – осознать себя как бы в клетке. Вы спросите: неужели нельзя раскрепоститься и выбрать другой ряд предметных форм, ведь число их необозримо?

Тогда я расскажу вам притчу о детстве. Вы стоите под деревом, оно полно плодов и листьев, но трогать их нельзя.Вот занавеска. За ней что-то происходит. Тем загадочней и желанней мир взрослых. Тяжело падают складки, их можно разглядывать, но касаться их нельзя. Вы подходите к двери. Она открывается, навстречу рванулся ветер. Осталось только переступить порог – и произойдет освобождение. Но вы замираете в неподвижности. Вам дано только разглядывать стены комнаты – ровные, аккуратные, бездушные.

Мир желаний и осознанный запрет. Конечно, можно отдернуть занавеску и перешагнуть порог, но войдя таким образом в мир взрослых, вы навсегда останетесь для них ребенком. Чтобы войти в этот мир на равных, надо застыть на месте – преодолеть свои желания. Это мучительно, но тогда вы победите детство.

Детство, занавеска, коробка, колонны…

Пройдут годы, но что бы ни случилось со мной потом, что бы н взволновало душу, из глубины сознания, как главные действующие лица, вновь возникнут, обступая меня, все те же старые знакомые: расцветает дерево, полное плодов и листьев. Взлетает занавеска, затрепетав от взглядов. Еще неумолимее в своем геометрическом безразличии замыкаются стены коробки. И как противостояние всему возникает гордая вертикаль колонны.

Утратив свою былую взаимосвязь, эти предметы, превращенные в символы, продолжают разыгрывать передо мной мистерию далекого детства, подсказывая, каким образом, хочу я этого или нет, мне дано выразить каждую новую коллизию чувств.

Вот почему я не могу уйти от символов, и все работы, собранные на этой камерной выставке (речь идет о выставке 1979 года), показывают, как по-разному, но в то же время в чем-то одинаково решается композиционная схема избранного сюжета. Как при этом каждая новая работа есть всего лишь вариация взаимоотношений небольшого круга этих основных предметов.

…Однако приходит день, когда случайно, где-нибудь на стройке, мы вдруг натыкаемся на эту до боли знакомую детскую комнату с проломленными стенками и ободранными обоями – это стеснительное вместилище нашего бурного “я” в те далекие годы. Мы останавливаемся. Прекрасна жизнь взрослых: мы можем все. Ревут экскаваторы, вспыхивают звезды электросварки… Мы не можем только одного – вернуться обратно.

Я не знаю, осыплется ли в конце концов, теряя свою листву, дерево? Исчезнет ли совсем, изорвавшись на ветру, занавеска? Сумею ли я противостоять неистребимой геометрии новых коробок? Мне только очень хотелось бы найти в себе силы, чтобы, сгорая в огне отведенного каждому из нас времени, не потерять из виду маленькую, прекрасную колонну детского мужества.

Александр Бурганов

Top